Category: политика

Category was added automatically. Read all entries about "политика".

дудит в дуду

Где купить? Где увидеть и услышать? Как подписаться?

Web

Купить электронную версию журнала в формате pdf:

ОЗОН: http://www.ozon.ru/context/detail/id/3608228/?group=div_egoods&catalog=1686&sort=year#detf

Литрес: http://www.litres.ru/serii-knig/znanie-sila-2013/

Пресса.ру: http://pressa.ru/izdanie/2978

Аймобилко: http://www.imobilco.ru/search/?q=%D0%B7%D0%BD%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D0%B5-%D1%81%D0%B8%D0%BB%D0%B0

***
Канал на Ю-тьюбе с записями лекций лектория "Знание-сила" (секция наук о природе): http://www.youtube.com/user/alexeevan - там можно взять ссылки на конкретные лекции.

Прочесть стенограммы и тексты лекций можно на нашем сайте:
http://znanie-sila.su/?issue=projects/projects.php&id=9
szemüveg

Память: старые задачи и новые технологии. Интервью с Сергеем Мироненко

Рубрика: ЛАБОРАТОРИИ БУДУЩЕГО

Память: старые задачи и новые технологии

Знание - Сила. - № 8. - 2015.

Государственный Архив Российской федерации (ГАРФ), предназначенный для хранения документов высших органов власти государства и считающийся главным его архивом, начал свою историю задолго до собственного возникновения в 1992 году. Его коллекция включает документы, хранившиеся в разное время в архивах, которых давно уже нет.

О сложной истории архива, его современном состоянии, о перспективах его развития и смыслах его существования директор ГАРФ – доктор исторических наук, профессор Сергей Мироненко рассказывает нашим корреспондентам Игорю Харичеву и Ольге Балла yettergjart aka gertman.

О. Балла: Сергей Владимирович, давайте начнём с того, что представляет собой Государственный архив Российской Федерации. В чём особенность его положения среди других архивов нашей страны? - Он же считается главным, не правда ли? - что его таковым делает? И как он вообще устроен?

С. Мироненко:
Наш архив был создан распоряжением правительства 28 апреля 1992 года. В каком-то смысле он, действительно, главный архив страны - причём нового государства, Российской Федерации, возникшей после распада СССР. В 1994 году указом президента Ельцина мы были включены в состав особо ценных памятников нашей отечественной культуры наряду с двумя библиотеками, Третьяковской галереей, Русским музеем и Эрмитажем. Кроме нас, в этот список попали ещё несколько архивов. В том же 1994-м Международный совет архивов принял нас в свои ряды как национальный архив Российской Федерации.

Организован он вертикально – по центрам. Есть Центр комплектования, который работает с ведомствами, сдающими документы на государственное хранение; Центр хранения - самый большой; Научно-информационный центр - то, что раньше называлось «использованием», - это наш читальный зал, всё, что связывает нас с внешним миром. И, наконец, есть Центр изучений и публикаций документов.

Источники нашего комплектования - все высшие органы законодательной, исполнительной, судебной власти России, то есть администрация президента, Федеральное собрание, правительство, все министерства и ведомства. Они обязаны по прошествии известного времени сдавать свои материалы на государственное хранение.

Первые 15 лет документ ещё сохраняет свои функции, он может понадобиться в деятельности соответствующего органа власти и поэтому остаётся в ведомственном хранении. Затем он должен переходить в государственное хранилище. Раньше архивистам приходилось буквально выбивать материалы - ведомства передавали их очень неохотно.

Теперь Collapse )
pic#87971784 основная

Джин Шарп. От диктатуры к демократии

Оригинал взят у lapadom в Джин Шарп. От диктатуры к демократии

Collapse )

"Книга Джина Шарпа - практическое пособие по ненасильственным методам в политике и ключ к победе демократии в материальном мире"

Будда

  • m_p_p

Марченя П.П. Безумие и логика Смуты-1917: большевики в зеркале массового сознания

Марченя П.П. Безумие и логика Смуты-1917: большевики в зеркале массового сознания // Знание-сила. 2010. № 11. С. 57–64

 

Павел Марченя[1]

 

БЕЗУМИЕ И ЛОГИКА СМУТЫ-1917:

большевики в зеркале массового сознания

 

В ушедшую осень Россия отметила 92-ю годовщину революционных событий февраля-октября 1917 года, когда неполные 8 месяцев отечественной истории вместили целую эпоху: от сокрушительного падения традиционного самодержавия – до не менее сокрушительного падения «самой демократической в мире демократии», в конечном итоге обернувшейся диктатурой большевиков. Значимость непредвзятого осмысления этих событий для понимания прошлого, настоящего и будущего России признается всеми – политиками и учеными, левыми и правыми, русофобами и русофилами, русистами и россиеведами. Вот только в бескомпромиссно полярном размежевании выводов из уроков «Красной смуты», которые предлагаются теперешними идейными преемниками тогдашних «белых» и «красных», и спустя без малого век все так же отчетливо различимы мотивы гражданской войны - хорошо бы только прошлой, но не будущей.

Неизменно ожесточенный и злободневный для нашего общества спор о «спасительности» и «закономерности» либо «катастрофичности» и «случайности» победы большевиков над первоначально более многочисленными, популярными и авторитетными партиями - тесно связан с таким же старым и болезненным спором об исторической «разумности» и «логичности» либо «безумстве» и «патологичности» Октябрьской революции.

Правда, противопоставлять эти «две линии» и сложившиеся на их основе «два лагеря» возможно лишь с множеством оговорок. Использование фразеологии, так или иначе связанной с выражением безумности, генетически свойственной смутному времени, вообще характерно для большинства участников и очевидцев.Collapse )

Множество косвенных подтверждений тому, что использование термина «безумие» было не просто конъюнктурным штампом политиков и публицистов, а чем-то гораздо более глубоким и неслучайным, можно найти, обратившись к творческим прозрениям цвета художественной интеллигенции России. «Кто ты, Россия? Мираж? Наважденье? Была ли ты? есть? или нет? Омут... стремнина... головокруженье... Бездна... безумие... бред...» - выражал мистико-поэтическое видение русской истории Максимилиан Волошин. «Было время безумных действий, время диких стихийных сил…» - формулировал свое отношение к случившемуся Сергей Есенин. Как «кровавое безумие» и «повальное сумасшествие» характеризовал всю революцию 1917 года в целом Иван Бунин. Напротив, как «святое безумие» принял и приветствовал Октябрь Андрей Белый, и по этой причине с ним (так же, впрочем, как и с Александром Блоком и Валерием Брюсовым) порвала всякие отношения Зинаида Гиппиус, ненавидевшая революцию именно за то, что в ее корне «лежит Громадное Безумие». Про то, что безумие было не только большевистским, записал в дневнике Владимир Короленко: «Надо признать: это безумие большинства активно-революционной демократии».

Однако нас интересует сейчас не элитарное видения русской смуты как инфернального неистовства метаисторических сил, а проблема конкретно-исторического исследования массового сознания смутного времени в его взаимодействии с основными политическими силами. В особенностях этого многофакторного и причудливого комплекса взаимосвязей элит и масс, по моему мнению, - ключ к пониманию безумия и осознанию логики революционного процесса в России.

Именно массовое сознание, в котором аккумулировались и резонировали все взрывоопасные противоречия революционной эпохи, по выводам многих свидетелей и исследователей, и было истинной доминантой политической истории революции и единственным реальным критерием адекватности и конкурентоспособности различных «исторических альтернатив» в конкурсе партийных утопий Смуты-1917. Исторический выбор, который совершала тогда Россия, мог стать подлинно историческим только при условии поддержки его в массовом сознании. В условиях глубочайшего системного кризиса, когда социальные катаклизмы революции, войны, модернизации, потери идентичности общества и девальвации русской идеи (недееспособности самодержавия, дискредитации православия, утраты народной почвы) слились в беспрецедентном резонансе вседержавного «социотрясения», пришла в движение сама тектоника российской цивилизации - грозная архаическая стихия движимых могучим инстинктом самосохранения народных масс.

Как всегда бывает в смутные времена, когда встал вопрос о выживании России как социального целого, массы, в «нормальное» историческое время относящиеся к политике индифферентно, из пассивного объекта элитарных манипуляций стали активным субъектом политической истории. И они показали себя не покорным сырьем политики, а могущественной силой, на которую никто не мог вполне опереться, но с которой все вынуждены были считаться. Воздействие масс на жизнь страны проявлялось во всех значимых событиях, сказывалось на позиции и действиях власти, партий и самых разных организаций.

Впрочем, сами хлынувшие на сцену истории массы нуждались в организующей и направляющей силе, способной внятно сформулировать их политически неявные требования и надежды. В ситуации тотальной ценностной дезориентации, когда Российская империя оказалась без императора и указующих исторический смысл императивов, логично было бы ожидать, что политические силы, претендующие на его место, предложат новую идею, доступную массовому сознанию и способную скрепить устои новоявленной «демократической» государственности и консолидировать общество. Претендовать на победу могла партия, способная выдвинуть такие идеологемы, которые, с одной стороны, в достаточной степени выражали бы партийные установки, с другой – оказались созвучны чаяниям масс и могли бы обеспечить преемственность исторической традиции.

Но, парадоксальным образом, занесенные смутой на вершину политической власти «демократические» элиты России на протяжении всего периода от февраля к октябрю демонстрировали вопиющее невнимание к процессам, вызревающим в толще массового сознания российского демоса. И дальнейшая история недвусмысленно показала, как опасно бывает игнорирование коллективного бессознательного со стороны рациональной политики.

Введенные «свободы», оказавшись в противоречии с массовыми представлениями о «правильном порядке», не были подкреплены ни преемственным обращением к традиционным имперским символам, идеям и ценностям, ни реальным единством институтов власти, ни реалистичной правовой системой, ни адекватной деятельностью силовых структур. Оставшись и идеологически, и психологически чуждой массам, постфевральская «демократия» существовала лишь в мифологическом пространстве партийных прожектов, на деле являясь доктринальной химерой и юридической фикцией. Игнорирование сложившейся после февраля политической системой природы и механизма накопления массового бунтарства привело к тому, что она стала работать на самоуничтожение.

Пока ее функционеры захлебывались в риторическом половодье, вся страна захлебнулась народным бунтом. Первоначальное настроение выжидания со стороны масс, которые, будучи не в силах разобраться в политических переменах, демонстрировали привычную готовность к смирению перед властью, по мере осознания бессилия этой власти изменилось на прямо противоположное. Политико-правовой фетиш «Учредительного собрания» прекратил играть сдерживающую стихию масс роль.

Осознав, что «одному бублик, другому дырка от бублика. Это и есть демократическая республика» (В. Маяковский), массы приступили к активным «самочинным» действиям по реализации своих чаяний традиционными методами.

Именно «масса» в условиях безвластия официальных структур все чаще стала выполнять функции фактического органа власти, прибегая к традиционно свойственным ей методам массового насилия. Погромы, которые в результате этого охватили города и села России, стремительно и закономерно перерастали в один сплошной «всероссийский погром». К осени движение народных масс, по официальным оценкам аналитиков МВД Временного правительства, приняло «антигосударственный характер».

Но и тогда «демократические» партии России не сумели или не пожелали согласовать свое политическое поведение с вышедшим на улицы демосом. Тем самым они фактически собственноручно отдали властную инициативу большевикам. Те же воспользовались безволием своих оппонентов и рассматривали сферу массового сознания как полигон для решающей схватки за власть, а массы - как орудие, способное взломать несостоятельные «демократические» структуры и придать готовящемуся перевороту нравственное оправдание и масштабы общегосударственной революции. В отличие от своих соперников, аморфных и болтливых, большевики не боялись насилия и не считали его безумием. Напротив, они всячески стремились придать ему массовый характер. Сам Ленин откровенно подчеркивал: «Нисколько не отрицая в принципе насилия и террора, мы требовали работы над подготовкой таких форм насилия, которые бы рассчитывали на непосредственное участие массы и обеспечивали бы это участие».

При всем при этом, объяснять победу большевиков лишь их готовностью к насилию и неразборчивостью в средствах – не только нечестно, но и ненаучно. Причины куда глубже, и их трезвый анализ исключительно актуален для российской публичной сферы и сегодня.

Основополагающий вопрос смутных времен – вопрос о легитимности либо «самозванности» претендующих на власть сил – решался и решается не на страницах партийных программ и правительственных циркуляров, а в массовом сознании, в системе архаически основополагающих координат «свой-чужой». Представление о том, что российский (впрочем, как и иной) электорат в массе своей составляет сознательное мнение о политической партии путем изучения ее программных документов и соотнесения их со своими «объективными» интересами – основано либо на наивной вере обывателя, либо на лицемерном ханжестве или заведомом цинизме манипулятора. Пора признать, что абсолютное большинство населения как не читало партийных программ ранее, так не читает их и теперь.

И если мы действительно хотим разгадать секрет популярности и непопулярности в народе тех или иных партий, необходимо анализировать не столько программно-теоретические установки партий как средство борьбы за массы, сколько практическую идеологию и психологию этих партий и соотношение их с идеологией и психологией самих масс.

Ход и итоги Смуты-1917 убедительно показали: конкретные результаты борьбы партий за массы определяются в решающей степени тем, насколько идейно-ценностные, психологические и поведенческие векторы политических сил резонируют с доминантными установками массового сознания, ситуативно производного от архетипических характеристик народа - либо, напротив, вступают с ними в противоречие. Эффективность партийной пропаганды определяется в первую очередь не качеством выражения группового сознания, а способностью «цеплять» коллективное бессознательное. Процессы формирования более-менее определенного отношения масс к тем или иным конкретным политическим партиям в России (тем более, в России 1917 года) весьма далеки от каких бы то ни было рациональных схем и линейных последовательностей.

По свидетельству В.А. Маклакова, не понаслышке знавшего особенности отечественной партийной «кухни», «политическая сила каждой партии не в числе ее записанных членов, а в доверии, которое она внушает непартийной, т.е. обывательской массе. Это доверие основывается не на программе, не на резолюциях съездов, которыми интересуется только партийная пресса, а на самостоятельном суждении, которое составляет себе о партии обыватель. Оно часто не совпадает ни с мнением, которое имеет о себе партия, ни с тем, которое она о себе стремится внушить. Суждение обывателя проще».

Сказанное относится не только к широким «темным» массам, но и к «просвещенной» российской интеллигенции. Как откровенно сформулировал популярный столичный адвокат Ф.Н. Плевако, еще в мирное время «сознательно» вступая в политическую партию (!), в ответ на вопрос о знакомстве с ее программой: «Программа мне не интересна, это предисловие к книге. Кто его читает?». А один из умнейших людей своего времени В.В. Розанов так описал «причины» и степень «осознанности» личного партийно-политического выбора: « - Подавайте, Василий Васильевич, за октябристов, - кричал Боря, попыхивая трубочкой. - Твои октябристы, Боря, болваны; но так как у жены твоей у-ди-ви-тельные плечи, а сестра твоя целомудренна и неприступна, то я подам за октябристов. И подал за них (в 3-ю Думу): так как квартиры д-ра Соколова (старшина эсдеков в СПб., - где-то на Греческом проспекте) не мог найти, а проклятый «бюллетень», конечно, потерял в тот же день, как получил».

Сами партийные деятели зачастую принципиально не интересовались текстами партийных программ. Керенский, к примеру, откровенно сознавался в своих воспоминаниях: «Было очень утомительно выслушивать нескончаемые обсуждения научных и совершенно нежизнеспособных программ. Я всеми силами этого избегал, не потому, что занимал другую позицию, а потому, что по натуре никогда не был склонен к подобным занятиям. В тот момент меня меньше всего интересовали политические программы. Я был слишком захвачен грандиозной таинственной неизвестностью, к которой нас неудержимо влек головокружительный ход событий. И говорил себе, что ни программы, ни дискуссии не ускорят грядущего и не отменят случившегося. Революцию порождает не только мысль, она проистекает из самых глубин человеческих душ и сознания. И действительно, все проекты, программы, теории были отброшены и забыты, прежде чем их успели практически воплотить авторы, которые двинулись дальше диаметрально противоположным путем».

Но если программы партий не читались людьми блестяще образованными и партийными, то чего же было ожидать от безграмотных и беспартийных крестьян, солдат и рабочих (тем паче от крестьянок, солдаток и работниц!), впервые призванных к участию в политике, о которой они имели самое смутное представление? Для обескураженных невиданной ранее «демократией» «простых людей» все программы всех партий первоначально были неотличимы друг от друга. Межпартийное соперничество в борьбе за политические симпатии внешне далекого от политики «русского мужика» (не говоря уже о «русской бабе») разворачивалось в ином измерении.

В результате к осени 1917 года большевизм оказался единственной (безальтернативной!) реальной политической силой, изоморфной массам. Как запоздало признали их противники, «в процессе революции произошло ... разделение русских интеллигентов на большевиков, угадавших веления революции и потому «торжествующих» вместе с нею, и на не угадавших их и потому страдающих, ноющих, клевещущих, запутавшихся в лжи и противоречиях» (Ю.В. Ключников, «Смена вех»).

Большевизм не просто использовал лозунги эпической политической платформы Василия Буслаева («Кто хочет пить и есть из готового, валися к Ваське на широкий двор») и мотивы народных легенд «о далеких землях» и «о царе-освободителе»). Он оказался созвучен установкам массового сознания - как негативным, так и позитивным: поискам социальной справедливости, традиционным методам властвования, здоровому пониманию жизни как служения, стремлению к всеединству, братству людей, устремленности к светлому будущему, идеям милости к страдальцам-труженикам и искупительного мучения для неправедных. В нём сочетались и иудеохристианское учение о «двух Царствах» и «Мессии», и неоисламское представление о возможности заслужить рай искоренением неверных огнем и мечом. В учении о классовой борьбе он был согласован и с обычными - корпоративно-солидарными, общинными, моральными - представлениями о «своих» и «чужих», и с внутренне присущими русской культуре антибуржуазностью и «странничеством» - духовной потребностью не иметь града своего и искать «града грядущего».

Фактически вместо десакрализованной старой русской идеи большевики предложили приемлемую для массового сознания идею «новую», не просто сменив идеократический комплекс «православие, самодержавие, народность» на аналогичный «коммунизм, диктатура, партийность», но и мобилизовав все основные устремления народных утопий и мессианских ожиданий. На словах пропагандируя ненависть к самодержавию, на деле большевики заняли его историческое место в массовом сознании и продолжили его имперскую миссию. Декларируя интернационализм, они, тем не менее, уловили целый ряд имперско-архетипических установок нации, сохранили государственную целостность и независимость России, воссоздав империю в новом историческом качестве. Формально выражая интересы рабочего класса, большевики действовали во многом созвучно крестьянской общине (и дело не только в легитимизации «черного передела» - большевики вернули народу причастность «почве», установили твердую власть, осуществили социальную модель всего государства на общинных принципах: патернализм, авторитарный коллективизм, всеобщая регламентация общественной жизни и т.д.). Таким образом, большевики, сначала в массовом сознании, а затем уже и в политико-институциональном смысле, кристаллизовались в силу, способную остановить государственный распад и обуздать смуту.

Исторический анализ массового сознания, массовых настроений и массового поведения от февраля к октябрю наглядно доказывает, что недостаток внимания к массовым реалиям со стороны элит породило органическую реакцию отторжения, в ходе которой преобладающим началом стал массовый негативизм, выглядевший как «безумие смуты». Историческая преемственность насильственно, но закономерно была восстановлена большевизмом, который инструментализировал протестную стихию масс. И в этом проявилась «логика смуты».

То, насколько народные массы «конструктивны» либо «нигилистичны» по отношению к предлагаемым им «историческим альтернативам», в решающей степени зависит от того, способны ли элиты понимать и выражать массы, адекватны ли они собственному народу. Безумие и логика смуты диалектически едины. Рождающее смуту безумие следует замечать не только в стихии массового насилия, но и в действиях элит, которые, не обеспечивая поддержку своей политики массовым сознанием, тем самым провоцируют социальный взрыв. Во избежание срыва общества в очередное историческое безумие, масштабные преобразования не должны противоречить исторической логике. А ее конкретное выражение как раз и фиксируется массовым сознанием. При поверхностном взгляде оно может показаться лишенным всякой логики, но именно оно - хранитель исторической памяти и механизм воспроизводства цивилизационной преемственности.



[1] Павел МАРЧЕНЯ - кандидат исторических наук, доцент УНЦ «Новая Россия. История постсоветской России» РГГУ и кафедры философии Московского университета МВД РФ.