?

Log in

No account? Create an account

Предыдущий пост | Следующий пост

Ольга Балла

Благодаря всему и несмотря ни на что

Знание - Сила. - № 11. - 2016.

Гинзбург_Письма.jpg

Виталий Гинзбург. Письма к любимой / Составление, подготовка к публикации и комментарий Г.Е. Горелика. – М.: Время, 2016. – 384 с. – (Диалог)

Не стоило бы – да и невозможно – писать рецензию на книгу писем, предназначавшихся одному-единственному адресату, даже при том, что их автора уже семь лет нет на свете. (Рецензии поэтому и не будет, - пусть это будет просто комментарий к прочитанному, мысли поверх чужого текста.) По совести сказать, этих писем бы и читать нам, случайным для автора и его адресата людям, не стоило, - если бы только автор их, Виталий Лазаревич Гинзбург (1916-2009), -выдающийся физик-теоретик, доктор физико-математических наук, профессор, академик РАН и нескольких иностранных академий, лауреат Нобелевской премии по физике 2003 года - не был настолько значительным человеком в отечественной интеллектуальной и не только интеллектуальной истории. По существу, он – один из тех, благодаря кому начавшаяся в конце сороковых холодная война не обернулась третьей мировой и гибелью цивилизации. Как раз в те годы Гинзбург с группой коллег разрабатывал – и успешно разработал - советское термоядерное оружие.

Так что дело ещё и в исторических обстоятельствах, в которых всё это писалось и которые сильно, просто решающим образом определили обстоятельства человеческие. Ради их понимания, действительно, читать личные письма семидесятилетней давности не только можно, но и нужно.

Человеческие же обстоятельства у Виталия Гинзбурга и его жены Нины в конце сороковых – начале пятидесятых годов были исключительные. В некоторых отношениях – близкие к невыносимым. Это, собственно, и стало причиной возникновения писем, которые мы читаем теперь: целых семь лет – с 1946-го по 1953-й – молодые, страстно любившие друг друга люди вынуждены были жить в разлуке, не имея ни малейших представлений о том, как долго (и уж не всегда ли?) она продлится.

Семь лет. Эпическое, библейское число. «И служил Иаков за Рахиль семь лет; и они показались ему за несколько дней, потому что он любил ее.»

Он работал в Москве (с 1948-го - в том самом ядерном, секретном, государственной важности проекте, об участии мужа в котором Нина узнала только в девяностые). Член партии с 1942 года, принадлежавший к советской интеллектуальной элите. Она - дочь врага народа и сама недавняя заключённая. «…отец Нины, - напишет много лет спустя Виталий Гинзбург, - видный инженер, был арестован ещё до войны и умер в 1942 году от голода в саратовской тюрьме, кажется. в той же камере и почти в то же время, когда там скончался известный биолог Н.И. Вавилов. А Нину арестовали в 1944 году как участницу группы молодёжи, якобы собиравшейся убить самого товарища Сталина. <…> Нина пострадала в основном потому, что жила на Арбате, по которому вождь иногда проезжал. Вот из окна её квартиры в него и должны были стрелять. Но доблестные борцы с контрреволюционерами не потрудились узнать, что после ареста главы семьи Нине с матерью в их квартире оставили лишь одну комнату с окнами, выходившими во двор. Выяснение этого обстоятельства, произошедшее уже после ареста, исключавшего обвинения в терроре, а также некоторые другие обстоятельства привели к крайне мягкому по тем временам приговору: за контрреволюционную деятельность «всего» три года лагерей. А если бы окна её комнаты выходили на Арбат, мы, вероятно, никогда бы не встретились.»

В сорок четвёртом, когда Нине сломали жизнь, ей было всего 22 года.

После трёх лет лагерей она жила и старалась получить наконец высшее образование в ссылке в Горьком – точнее, под Горьким, в посёлке Бор на другом берегу Волги. (Гинзбург приезжал в Горький из Москвы читать лекции – там они и познакомились.) Ей было запрещено не только жить и в Москве, и в самом Горьком, но даже ночевать там. Встречались редко и ненадолго – самое большее на несколько недель. «Основное состояние было, - как пишет составитель книги и автор предисловия к ней, историк науки Геннадий Горелик, - разлука.»

«Я, разумеется, всё время (точнее, это можно было делать раз в год), - вспоминал жизнь спустя Гинзбург, - подавал в КГБ заявления с просьбой разрешить жене вернуться и жить в Москве, где она родилась и где у неё жила мать. Но мне всё время отказывали…»

От одного этого уже с ума можно было бы, кажется, сойти. Они выдержали.

Брак, едва представимый в то время, никак не умещавшийся в советский здравый смысл (участник секретного оборонного проекта и ссыльная политическая преступница!) – и, вопреки уже совершенно всему, кроме разве самой любви, - исключительно удачный. Соединиться Нина и Виталий смогли только после смерти Сталина, когда Нину наконец освободили от судимости и ссылки – и потом уже не расставались всю свою счастливо долгую жизнь.

А пока они пишут друг другу письма. Постоянно, по нескольку в неделю, иногда по два в день. Писем Нины сохранилось – или, волею публикатора, вошло в книгу – совсем немного. Почти вся книга состоит из писем Виталия Лазаревича.

На дворе – время крупных оптовых смертей. А они счастливы. Трудно счастливы, зряче счастливы: всё понимают. Но счастливы всё равно.

«Ниночка, счастье моё дорогое! Только что получил твоё письмо, и так кстати оно пришло, хотя они всегда кстати, но сейчас как раз собирался писать тебе, несмотря на то что отправил письмо вчера. Детка моя, такое у меня делается в душе, что не смогу ничего написать. Какая ты чудная, любимая и дорогая. А сегодня, проснувшись, я всё лежал и думал о тебе, какое это было бы счастье, если бы увидел тебя рядом, мою тёплую, сонную девочку. И очень загрустил, сейчас после письма это сменилось огромной нежностью, но тоже грустно.

Так немного нам нужно, и мы этого не имеем…»

Читатель, конечно, будет искать в этих письмах свидетельств времени; личных впечатлений о больших исторических и научных событиях, в которых участвовал автор или к которым он имел отношение. Если так – есть известная вероятность, что он будет разочарован: всего этого здесь довольно мало.

Социальных обстоятельств и событий Гинзбург почти не комментировал. Он касался их по большей части вскользь, беглыми упоминаниями, намёками, понятными обоим корреспондентам. О социальных обстоятельствах – разве что о совсем ближайших, и в основном – с раздражением, как о помехах, отвлекающих от работы, досадных, но, в общем, вполне переносимых: «Завтра меня должны разбирать на партбюро на предмет ошибок, я об этом думаю и злюсь.» «Сейчас меня прорабатывали на [партийном] бюро. Много было волнений до этого, даже не волнений, но просто внимание было отвлечено. Я совершенно не мог работать сегодня, и это была пытка, ждать 6-ти часов. Наши фиановские космополиты, точнее люди, которых ругают, - это Хайкин, Рытов, Гинзбург, Альперт, все тебе знакомые. Я вначале вёл себя очень хорошо, но кончил плохо, тат как улыбнуться и сказать, что что-то не вполне так, уже практически ошибочно. В общем, получил взыскание «на вид», это пустяки, лишь бы не усилили – это всегда возможно. И кроме того, постановили освободить меня от зам. отделом. Это не так существенно, лишь бы зарплату в этой связи не уменьшили. В лучшем случае предстоит ещё пара собраний.» «Было уже в газетах, что я получил премию Мандельштама (1/2). Вавилов всё же сукин сын, протащил, да ещё на первом месте, свой «авторский коллектив». Я не потому, даю слово, возмущаюсь, что мне ½ премии, а тому, что безобразие давать ту ½ четырём лицам за техническую работу, - и это премия Мандельштама! Бардак». Разве иногда резче: «Сегодня в «Литературной газете», этом бульварном листке, статья известного проходимца В. Львова, который кроет Маркова и, не называя, немного Женю». (М.А. Марков, объясняет в комментарии составитель, - «физик-теоретик, сотрудник ФИАНа, в 1947 году опубликовал в журнале «Вопросы философии» статью «О природе физического знания», которая вызвала критику блюстителей «единственно правильной» философии». Кто такой Женя, не раскрывается.) «Позвонив в ВАК, узнал, что меня Президиум этого учреждения вторично рассматривал и не утвердил, так как нет доказательств, что я «исправился» и перестал заниматься низкопоклонством. Сволочи. Б…» «Позавчера меня облаял Кафтанов [в то время – министр высшего образования СССР. – О.Б.] в «Известиях», немного расстроился, но уже привык, и прошло.» Милые детали времени: «…порадовался конфузу «Литературной газеты» - прочёл поправку в сегодняшнем номере. Они обвинили какого-то безродного космополита в махизме за цитату из Ленина!».

О работе же как таковой - общими словами или, по понятным причинам, вообще никак. В основном примерно таким образом: «Тяну лямку в институте, скучно.» «В четверг 15-го был в Капичнике, потом в ФИАНе и устал, вчера целый день в институте (с 9:30 до 11!). Сегодня и завтра позанимаюсь.» «Сегодня весь день трудился, масса дел <…> Читал методологическую статью, читал статью сотрудников, обсуждали план лекций <…> А тут ещё 29/XII лекция в Обществе испытателей природы, в январе доклад на методологическом семинаре и т.д.» «Не ожидал, что меня эта работа так заинтересует и хорошо пойдёт, во всяком случае, между нами говоря, лучше, чем у всех» (тут речь идёт о физике термоядерной бомбы, что становится читателю известным только из подстрочного примечания составителя). С одной стороны, весьма подробно, с другой - ни о том, что человек делал в это время что-то значительное, ни о том, насколько на самом деле трудной, а то и опасной была его жизнь – не догадаешься ни за что.

В смысле контекста положение спасают подробное предисловие составителя книги – Геннадия Горелика, отрывок из Нобелевской автобиографии самого Гинзбурга и комментарии - время от времени появляющиеся большие вставки в текст, написанные Гореликом. Эти комментарии подробно объясняют читателю, что на самом деле происходило во время, когда писалось то или иное письмо, что всё это значило для автора, для людей его круга, для страны. Появляются они нечасто – только в критических точках развития событий: автор умалчивает, а проговорить надо. Здесь рассказано, например, о «невыборах» Тамма в Академию наук осенью 1946 года (заодно и о том, как выглядела «свобода академических выборов» середины сороковых); о подготовке экспедиции в Бразилию, о публичной травле Гинзбурга за «низкопоклонство перед Западом» после статьи в «Литературной газете»; о противостоянии «университетских» и «академических» физиков (Гинзбург принадлежал к последним); о том, как создавалась группа для работ над водородной бомбой, как была организована её деятельность и как воспринимали своё участие в ней её сотрудники, например, Андрей Сахаров. Иногда между письмами – просто элементы хроники: «25 ноября 1948 г. В.Л. Гинзбург представил отчёт «Исследование вопроса о детонации дейтерия. I. Сов. Секретно (Особая папка)», посвящённый физике термоядерного взрыва». Дополняет портрет главного героя на фоне эпохи завершающая книгу статья Горелика «Виталий Гинзбург. Наука и нрав Нобелевского лауреата». В этих текстах рассказано много интересного.

Жизнь Гинзбурга в эти годы в самом деле была и бурной, и яркой, и полной непредсказуемых поворотов, и конфликтной, и близкой к смертельным опасностям. Весной 1947-го он впервые в жизни отправился за границу – и сразу в далёкую экзотическую Бразилию, исследовать солнечное затмение. Осенью того же года его публично, в печати, обвинили в низкопоклонстве перед Западом. В то время такое действительно могло означать опасность вплоть до смертельной. Тем не менее уже на следующий год, в 1948-м – рассказывает Горелик - Гинзбурга «включили во вспомогательную группу по разработке термоядерного оружия, и его идея вместе с идеей Андрея Сахарова стала основой изобретения водородной бомбы». Это оказалось спасительным – не только для самого Гинзбурга, но для отечественной физики в целом.

На март 1949-го намечалось – и уже готовилось -«Всесоюзное совещание <…> с целью «навести порядок» в физике, по примеру Лысенко в советской биологии», и Гинзбург был, по словам Горелика, «одной из намеченных жертв». Топор был фактически уже занесён. О подготовительных работах к «лысенкованию» физики подробно рассказывает в комментариях Горелик. Некоторые свидетельства об этом, очень сдержанные, без всяких комментариев, есть и в письмах Гинзбурга Нине. «24 января, - пишет он в декабре 1948 года, - должно быть в Москве совещание АН СССР и МВО, целую неделю, насчёт положения в физике. Говорят, нужно быть, я даже намечен в числе выступающих…» Горелик же в одном из комментариев приводит заключительную часть текста, который Гинзбург уже готовил для выступления на мартовском «Всесоюзном совещании физиков». (По видимости раскаиваясь для вежливости, он на самом деле жёстко отстаивал свою правоту: «…я считаю себя <…> вправе не соглашаться с несостоятельными обвинениями, с «привешиванием» мне всяких ярлыков и с недопустимыми методами критики.».)

Науку спасла термоядерная бомба: ради её разработки власти, спохватившись, отменили расправу над физикой. «Спасение советской физики от нависшей над ней угрозы «лысенкования», - пишет Горелик, - шутники назвали первым применением термоядерной энергии в мирных целях». Однако ещё через год, в 1949-м, учёный совет ФИАНа всё-таки осудил Гинзбурга и ещё троих его коллег за «космополитические ошибки».

Вы не поверите: это тоже оказалось спасительным. А особенно помог брак с «политической преступницей» и дочерью «врага народа».

Именно благодаря этому Гинзбург смог, наконец, к своей радости, заняться чистой наукой. Низкопоклонник и космополит с сомнительными анкетными данными, при всей его ценности для государства, уже никак не мог быть допущен к секретным данным по ядерному проекту. Когда его коллеги Игорь Тамм и Андрей Сахаров отправились в Арзамас-16 воплощать секретные сведения в бомбе, Гинзбург остался в Москве – и как раз тогда, в 1950-м, как пишет Горелик, «сделал свою выдающуюся работу по сверхпроводимости». Ту самую, которая несколько исторических эпох спустя принесла ему Нобелевскую премию. Это один из тех, пожалуй, исключительных случаев, когда любовь принесла науке непосредственную пользу.

Вот обо всём этом из писем Виталия Гинзбурга к любимой мы почти не узнаем.

Но основная ценность этих писем – не историко-научная. Рассказанная ими история – вообще, по существу, не о науке. Она не о социальной истории физики, не о разработке бомбы, не о чистой (и вряд ли внятной непосвящённым) теории.

Да и не для того эти письма писались, чтобы обсуждать какие бы то ни было события. Они писались для того, чтобы не переставать чувствовать друг друга, несмотря ни на какие расстояния. Это даже не слова – это прикосновения. Нет, даже дом, в котором – не имея другого дома – жили два любящих друг друга человека. Это форма их общей жизни, постоянное усилие к тому, чтобы эта жизнь – вопреки катастрофическим обстоятельствам - была. Это усилие нормальности в ненормальном мире.

И история, ими рассказанная - не о трудностях, страдании и преодолении. Конечно, именно они первым приходят на ум при мысли о семи годах разлуки – и не без оснований, - но не они тут главные. Она – о любви, об упорстве человеческого и о счастье. Ну и, наконец, о том, что невозможное всё-таки возможно. Благодаря всему и несмотря ни на что.

Комментарии

livejournal
14 ноя, 2016 22:29 (UTC)
Благодаря всему и несмотря ни на что
Пользователь gertman сослался на вашу запись в своей записи «Благодаря всему и несмотря ни на что» в контексте: [...] и несмотря ни на что Знание - Сила. - № 11. - 2016. = http://znaniesila.livejournal.com/101288.html [...]

Профиль

building
znaniesila
ЖЖ-сообщество журнала "Знание-Сила"
Сайт журнала "Знание-Сила"

Календарь

Август 2018
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Метки

Разработано LiveJournal.com