дудит в дуду

Где купить? Где увидеть и услышать? Как подписаться?

Web

Купить электронную версию журнала в формате pdf:

ОЗОН: http://www.ozon.ru/context/detail/id/3608228/?group=div_egoods&catalog=1686&sort=year#detf

Литрес: http://www.litres.ru/serii-knig/znanie-sila-2013/

Пресса.ру: http://pressa.ru/izdanie/2978

Аймобилко: http://www.imobilco.ru/search/?q=%D0%B7%D0%BD%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D0%B5-%D1%81%D0%B8%D0%BB%D0%B0

***
Канал на Ю-тьюбе с записями лекций лектория "Знание-сила" (секция наук о природе): http://www.youtube.com/user/alexeevan - там можно взять ссылки на конкретные лекции.

Прочесть стенограммы и тексты лекций можно на нашем сайте:
http://znanie-sila.su/?issue=projects/projects.php&id=9
дождь_Чюрлёнис

Разговор о Боратынском с Александром Марковым

Живое чувство и гнетущая мысль

Знание - Сила. - № 8. - 2018.

Разве может посещение мест, связанных с жизнью поэта, - пусть хотя бы виртуальное, в воображении, - так даже сильнее! - не побудить нас ещё раз перечитать его стихи, снова перепродумать и перепрочувствовать его как событие в истории поэзии – и в нашей личной истории? Бродя по тропам Муранова, наш корреспондент О. Гертман говорит о Евгении Боратынском как о поэте и человеке, о его месте в русской культуре и в восприятии сегодняшнего читателя с филологом, философом, историком культуры Александром Марковым.

О. Гертман: Каково, по-вашему, место Боратынского в русской поэзии? В чём уникальность этого места?

Александр Марков:
Боратынский уникален не столько набором тем, которые были вполне традиционными либо для поэзии его времени, либо для интеллектуальных дискуссий: нега и вдохновение, дума и гибель, элегия и эпиграмма... Уникальность его — в другом: в совмещении обоих планов, плана живого чувства и плана гнетущей мысли, которые для любого другого поэта его времени были разделены, или если и соединены, то требовали вдохновенной отрешенности, как у Пушкина.

Например, гедонизм Батюшкова был ролевой позицией, которая необходимо следовала из интенсивности унаследованной им из классической (в широком смысле) традиции топики. Это — поэтический жест в самом высоком смысле. Тогда как скептицизм Боратынского — необходимое продолжение самого характера размышлений, которые уже могут быть никак не связаны с классической топикой, с готовой образностью. Классическая поэзия от античности до позднего классицизма располагала достаточной образностью как вина и веселья, так и сожаления и утрат. Но Боратынский говорит о сожалениях и утратах не как тот, кто знает, как это воспеть, но кто не знает, как их воспеть, однако не может об этом не мыслить.

О.Г.: Можем ли мы в таком случае утверждать, что в его поэзии происходила выработка нового понимания, нового чувства человека?

А.М.:
Если говорить об антропологии Боратынского, в ней поражает прежде всего Collapse )
szemüveg

Интервью со Светланой Долгополовой, ведущим научным сотрудником музея-усадьбы Мураново

«Это единственное место в России»

Знание – Сила. - № 8. – 2018.

Если музей – окно в эпоху, то музей-усадьба в подмосковном Муранове, совсем небольшой, в этом смысле – особенный. Он – сразу несколько окон в несколько эпох. Все эти эпохи уместились в большой русский XIX век и успели первые полтора докатастрофических десятилетия века XX-го. Здешняя память охватывает жизни нескольких поколений четырёх дворянских родов: Энгельгардтов, Путят, Тютчевых и Боратынских. И двух поэтов: Фёдора Ивановича Тютчева и Евгения Абрамовича Боратынского.

Уже десятилетия спустя после того, как всякая усадебная жизнь в России была прекращена, а дом потомков Тютчева стал музеем, здесь сохранялась атмосфера, во всех иных местах утраченная. «Подумать только, - говорил, по словам ведущего научного сотрудника музея Светланы Долгополовой, много лет проработавшей в Муранове, один из посетителей усадьбы, архитектор Александр Неусыхин, - то, что мы можем услышать во МХАТе со сцены, там звучит в жизни. Там вот так зовут на обед, обращаются к тебе, как обращаются на сцене» .

Об атмосфере и памяти этого места, о его людях, о домузейной и музейной эпохах его истории, о неразрывности биографического и поэтического со Светланой Долгополовой говорит наш корреспондент О. Гертман.


О. Гертман: Светлана Андреевна, расскажите, пожалуйста, об истории дома до того, как он стал музеем. Как получилось. что он связан с памятью сразу двух важнейших русских поэтов?

Светлана Долгополова:
Наш музей - это небольшой двухэтажный дом, построенный поэтом Евгением Боратынским. Младшая сестра его жены была замужем за другом Боратынского – Николаем Васильевичем Путятой, их семья жила здесь. А потом здесь жили Тютчевы: дочь Путят стала женой младшего сына поэта, Ивана Фёдоровича.

В результате два этажа этого дома сейчас занимают вещи Боратынских, Тютчевых, Путят, Льва Николаевича Энгельгардта – первого владельца и Ивана Сергеевича Аксакова, зятя Тютчева – он был женат на старшей дочери поэта, Анне Фёдоровне. Каждый или почти каждый предмет – подлинный, мемориальный. Каждый насыщен глубокой семейной памятью, каждый требует благоговейного, почтительного отношения.

Жизнь, интересующая нас в Муранове, началась в 1816 году, когда эту небольшую усадьбу приобрели Энгельгардты. До этого её постоянно перепродавали, она переходила из рук в руки. А после 1816 года она на протяжении ста лет, до самой революции, остаётся в руках у четырёх семей, наследуется, причём и по женской линии.

Лев Николаевич Энгельгардт – автор военных записок, достойный отдельного разговора. Старшая его дочь, Анастасия Львовна, вышла замуж за Боратынского, а младшая – за друга поэта, Николая Путяту.

У Энгельгардта и его жены, Татищевой, были огромные поместья под Казанью. Мураново они купили, чтобы иметь пядь земли под Москвой. Некоторые их дети умерли в младенчестве, остались три дочери: старшая - Анастасия, средняя – Наталья и младшая – Софья, и единственный сын, Пётр.

Энгельгардт трогательно писал о своём браке, о том, что ему было дано блаженство этого брачного союза. Его жена умерла в 1821 году. По завещанию предполагалось, что Мураново отойдёт к средней дочери, Наталье. Думаю, что, поскольку у неё было слабое здоровье, родители хотели её обеспечить на все случаи жизни. Наталья умерла в 1826-м – в том самом году, когда Боратынский женился на старшей, Анастасии Львовне. Поэт ещё успел увидеть Наталью в Муранове, она даже осталась в его стихотворении: «Она, с болезненным румянцем на щеках, / она, которой нет, мелькнула предо мною». После этого Мураново было завещано Петру Львовичу, поручику.

Но, вероятно, у него было что-то не то с головой. Он так проигрался и написал так много заёмных писем, что их семья должна была просто погибнуть. И тогда в 1826 году, после коронационных торжеств, Лев Николаевич приехал просить императора Николая I о том, чтобы Петра признали душевнобольным. Просьба была удовлетворена, и с тех пор у Петра были разные опекуны. Когда Лев Энгельгардт умер, опекунами остались дочери, старшая и младшая. Боратынский тоже был в числе опекунов и таким образом связал свою жизнь с Мурановом надолго. Алексей Михайлович Песков, составивший летопись жизни и творчества Боратынского, высчитал, что с 1826 года поэт приезжал туда почти каждое лето.

У Боратынского было девять детей (двое умерли в младенчестве). И он решил построить для них дом.

Старый дом Энгельгардта он в 1842 году, как принято считать, разобрал и совсем рядом построил ещё что-то. Я же придерживаюсь той точки зрения, что часть дома Энгельгардта, деревянную, одноэтажную, – то, что называется у нас «пристройкой», - он оставил и добавил к ней двухэтажный, обложенный кирпичом, основной объём и башню, которая делает музей непохожим на все остальные архитектурные проекты. То есть, «пристройка» - это, на самом деле, основная часть, а двухэтажный объём к ней пристроен. (Боратынскому надо было сдавать документы в дворянскую опеку, и ему было проще представить дело так, что он всего лишь ремонтирует дом – а не отнимает жильё у душевнобольного поручика Энгельгардта).

Строительство нового дома предполагало, что Боратынские останутся здесь надолго, пока не вырастут дети, которым надо было дать хорошее образование. Ещё раньше, в более тесных обстоятельствах, когда дом ещё строился, и Боратынские проводили зиму в Артёмове, у них было пять приглашённых учителей. «У меня дома, - писал поэт, - маленький университет». Так предполагалось провести ближайшие годы.

Всю жизнь Боратынский стремился увидеть Европу. Удаётся ему это только в 1843 году, когда он со старшими детьми, оставив младших у Путят, отправляется из Петербурга в заграничную поездку, к «святым камням Европы», как потом напишет Достоевский. Характерна его записочка к Вяземскому: прощаясь с ним, Боратынский говорит, что отправляется «в европейское пилигримство».

В 1842-м он строит дом в Муранове, семья его поселяется там осенью того же года, а осенью 1843 года они уезжают за границу. И дом пустеет.

Начинается парижская зима русского поэта. Представитель литературной Москвы, который жил как помещик, занимаясь многочисленными хозяйственными делами, в Париже оказывается в самом избранном обществе . Он всюду зван и принят, как равный. «Эти варвары, - пишет Альфред де Виньи - говорят по-французски лучше, чем мы.»

В Италии, 44-х лет, Боратынский умирает. Это 1844 год (ровесник века. Боратынский родился в 1800-м). Целый год он остаётся в Неаполе, хранится там в кипарисовом гробу, а через год его хоронят на кладбище Александро-Невской лавры.

У его вдовы Анастасии Львовны и её сестры Софьи Львовны оставался больной брат, который находился в клинике. После его смерти в 1848-м обе они становятся наследницами имения. По разделу имущества между сёстрами Анастасия Львовна получает казанские имения Энгельгардтов, поэтому дальнейшая жизнь Боратынских связана с Казанью.

В Муранове остаётся Софья Львовна Путята. Единственная выжившая дочь Путят выходит замуж за Ивана Фёдоровича Тютчева.

Семья получилась замечательная. Эрнестина Фёдоровна писала: «Моя невестка обладает всеми видами любви: она такая же хорошая мать, как хорошая жена и хорошая дочь». Родились чудесные дети: в 1869-м Софья, в 1873-м Фёдор, в 1876-м - Николай (повторяются имена Тютчева и его брата) и в 1879-м - Екатерина.

Ненужные вещи Путяты отсылали в усадьбу в Тульской губернии - Скуратово. В Муранове оставалось только то, что памятно и необходимо. Вдова Боратынского увезла некоторые вещи, но остался письменный стол и книжные шкафы, сделанные по его чертежам. Остались и принадлежавшие Путятам маленькие портреты. Вся библиотека Боратынских из Муранова уходит.

В 1873 году умирает Фёдор Иванович Тютчев, живший в Петербурге. Умер он на даче в Царском Селе, вещи его оставались на складах в Царском Селе и в Петербурге. Зимой 1874-го кабинет Тютчева забирают в Мураново.

В 1877 году умирает Путята, и кабинет, где он работал, становится как говорили в семье, «кабинетом двух поэтов»: рядом с вещами Боратынского здесь оказываются вещи из петербургского кабинета Тютчева. Иван Фёдорович, будучи мировым судьёй Димитровского уезда, работал за столом отца-поэта и пользовался его письменным прибором. А рядом стоял стол другого поэта, Боратынского, и оба – поэты-философы!

У Тютчева было три дочери от первого брака, от жены Элеоноры, которая умерла после катастрофы, - попала в пожар на пароходе «Николай I», возвращаясь в 1838 году из Петербурга в Германию. От второго брака, с Эрнестиной Фёдоровной, - два сына, Дмитрий и Иван, и дочь Мария.

Мария вышла замуж за контрадмирала Николая Бирилёва. Родители её были в отчаянии. Эрнестина Фёдоровна записала о нём – вообще она редко позволяла себе такую откровенность: «Ни ума, ни манер, ни поместья».

Браку способствовало то, что было найдено слово, чтобы объяснить это её таинственное влечение. «Наша Мари полюбила героя», - сказала графиня Блудова в 1865 году в Ницце (тогда весь двор остался там зимовать, потому что был болен царский сын, Николай Александрович. Позже Тютчев написал об этом известное стихотворение «Сын царский умирает в Ницце»). Мари очень полюбила Бирилёва, но сразу же после женитьбы у него обострились последствия контузии. Позже он сошёл с ума, Мари, преданно ухаживавшая за ним, умерла в 32 года. Их дочь, полуторагодовалая Маруся, умерла от дифтерита. Эрнестине Фёдоровне пришлось потом похоронить сумасшедшего Бирилёва, который прожил ещё немало лет.

Старший сын Тютчева, Дмитрий, с внешностью героя романов Достоевского, умер совсем молодым, в 1870 году. Он окончил Киевский университет, у него была одна дочь, которая успела родиться до его смерти - Ольга Дмитриевна, по мужу Дефабр. Как про неё писали тётушки, «настоящая Тютчева», ничего банального. Ольгу выслали из Ленинграда накануне «кировского потока», и она умерла в Астрахани от голода во время войны - в 1942-м или 1943-м, точно неизвестно, - стране было не до этого, а близких рядом не оказалось. Теперь история её жизни чуть-чуть приоткрылась - мы нашли её переписку с Бонч-Бруевичем. Бонч-Бруевич покупает у неё знаменитый портрет, где всё её три тётки рядом – Анна, Дарья и Екатерина, - в Баварии, в Мюнхене, и портрет её бабки, Эрнестины Фёдоровны – копию нашего портрета. И Ольга Дмитриевна, замерзающая в Астрахани, остроумно ему отвечает. Занималась она тем, что закрашивала буквы на могильных памятниках. И вот она пишет: «Эта работа мне по сердцу, но сейчас наступает осень, и работы уже нет».

От Денисьевой у Тютчева было трое детей. Дочь Елена и сын Николай умерли через год после её смерти – девочка прожила 13 лет, а мальчик, по-моему, полтора года. Остался только Фёдор Фёдорович, герой Первой мировой войны, прозаик, - мы издали много его книг. У него были две дочери, Элла и Надежда. Одна была бездетная, а другая - незамужняя.

Дети Ивана Фёдоровича Тютчева оказались наследниками всех своих родных: все вокруг умирают, все родственные связи становятся тупиковыми.

Даже сестра Тютчева, Дарья Ивановна Сушкова, бывшая замужем за литератором Сушковым (у неё доживала мать Тютчева, достигшая 90 лет; в Старопименовском переулке дом до сих пор сохранился!), может оставить всё только своей племяннице Китти, которая живёт у неё в Москве. Китти, в свою очередь, всё оставляет своей сестре Дарье, фрейлине. Дарья живёт в Петербурге, у неё есть имение - село Варварино Юрьев-Польского уезда Владимирской губернии. Своё имущество она оставляет Ивану Фёдоровичу.

И всё это в 1907 году приезжает в Мураново на подводах. Вещей так много, что они не умещаются в доме.

Часть осталась у них в семье, во флигеле. Часть, конечно, продали. С этим связана трогательная история. Коллекционер Инна Евсеевна Каварская, тоже не имевшая наследников, в своём завещании написала, что её мать ещё до революции приобрела два кресла из варваринского гарнитура и просила её, если у неё не будет наследников, вернуть это в Мураново, потому что это из мурановских вещей. Так наш музей получил эти два кресла.

О.Г.: Кто же оставался в доме перед революцией?

С.Д.:
Перед революцией состав семьи был как в театральной пьесе: вдова Ивана Фёдоровича, умершего в 1909 году, с четырьмя детьми, один другого краше: Фёдор и Николай, Софья и Екатерина.

Из всех этих внуков и внучек Тютчева семью имела только Екатерина Ивановна. Она была замужем за Василием Евгеньевичем Пигарёвым, так что в поколении правнуков фамилия Тютчевых отсутствует. Всего у Тютчева было 9 детей, 8 внуков – и 3 правнука, фамилия которых – Пигарёвы: Ольга Васильевна, Николай Васильевич и Кирилл Васильевич. Все они выросли в Муранове.

Софья Ивановна была воспитательницей детей Николая II – Ольги, Татьяны, Марии, Анастасии – с 1907 года по 1912-й. Поскольку она была против влияния Распутина, она получила отставку. После революции это сыграло некоторую роль в её жизни. Будучи при дворе, она просила за разных проштрафившихся гимназистов. Один из них, Ляпунов, оказался важным большевиком и после революции выхлопотал ей пенсию как жертве царского произвола.

Фёдор Иванович стал камер-юнкером; Николай Иванович - церемониймейстером двора его императорского величества; Екатерина Ивановна - фрейлиной. Муж её, Пигарёв, был секретарём великой княгиги Елизаветы Фёдоровны. Казалось бы, они были первыми, кто подлежал уничтожению.

О.Г.: Но как они уцелели? Что стало с домом и его обитателями после революции?

С.Д.:
После революции Тютчевы должны были прежде всего получить охранную грамоту, чтобы их не сожгли и не разграбили. Но поскольку Тютчевы много помогали крестьянам, был такой симбиоз дворянско-крестьянского быта, таких попыток они не предпринимали. Лишь один раз, рассказывали правнуки, Николай Иванович увидел из флигеля: идёт угрюмая толпа. Он вышел к ним и сказал: «Вспомните, сколько здесь крестников, которых крестили Тютчевы! Вспомните, скольким помогли Тютчевы! Чего же вы хотите сейчас?» И погромщики разошлись.

14 сентября 1918 года центр регуляции всех работ, связанных с усадьбами, - особый отдел Наркомпроса, который возглавляла жена Троцкого, - Общество по делам музеев и охране памятников искусства и старины, - по заявлению Ольги Николаевны Тютчевой выдал Муранову охранную грамоту: всего несколько слов, напечатанных на машинке, на жёлтой бумаге, сейчас уже совершенно разваливающейся в руках. Но это были слова, совершенно необходимые для того, чтобы усадьбу не тронули.

Там было сказано, что усадьбу Мураново желательно сохранить в полноте и назначить её хранителем Николая Ивановича Тютчева. Но оформили охранную грамоту всё-таки на имя Пигарёва: имена владельцев усадеб ставить остерегались. В 1919 году власти всё время колебались: не устроить ли там что-нибудь стоящее: больницу, школу? Помогло, вероятно, то, что дом был маленький, там нельзя было как следует развернуться. Дом оставили вдалельцам и решили создать в нём музей.

И Николай Иванович, родившийся в этом доме, в 1920 году стал создавать там музей. К решению этой задачи он был подготовлен всей жизнью: он был коллекционером, известным уже в конце XIX века. Он собирал фарфор, мебель, бронзу, живопись, в основном портретную, XVIII-XIX веков. Когда грянула революция, он участвовал в движении по сохранению усадеб, усадебной культуры. И когда в 1922 году было создано Общество изучения русской усадьбы, он стал его членом.

Жить ему разрешили во флигеле, в двух комнатах второго этажа, - это были комнаты, которые до революции занимала прислуга. Во флигеле оставались и его сёстры. Так флигель перешёл к потомкам - и до сих пор остаётся в их руках.

О.Г.: И они там до сих пор живут?

С.Д.:
Ну, теперь они только приезжают. – В этом доме Николай Иванович должен был разместить всё накопившееся там наследие многих семей: неисчислимое количество ценностей художественных, исторических, мемориальных. Эта задача совпадала и с требованиями эпохи: предъявить пролетариату как можно больше художественных и исторических раритетов. Поэтому допускалось, что, например, на столе-сороконожке в столовой, который раздвигается во всю длину комнаты, стоит множество подсвечников - сразу вся коллекция: надо было показать, что в этом месте много всего замечательного, поэтому пролетариат может оставить здесь музей. Это была первая задача, которую решил Николай Иванович.

(Продолжение следует)
за гранью

Дом под крыльями стрекозы

Дом под крыльями стрекозы

Знание – Сила. - № 4. – 2018.

особняк Горького3.jpg

В этом номере журнала неслучайная случайность свела вместе две, поначалу независимых друг от друга темы: дома-музеи как отражение личности своих владельцев и их времени, и пришедшийся на март текущего года стопятидесятилетний юбилей Максима Горького. Вдруг оказалось, что обе темы накладываются друг на друга на редкость удачно – здесь есть о чём говорить. Дом-музей Горького в Москве – не что иное, как знаменитый особняк Рябушинского, построенный в начале прошлого века (1900) одним из самых ярких представителей стиля модерн в русской архитектуре, Фёдором Осиповичем Шехтелем (1859-1926). Это, пожалуй, наиболее известная из работ Шехтеля, – известности которой в ХХ веке немало способствовало и то, что дом, отнятый советской властью у владельца, был позже передан именно Горькому.

О месте горьковского особняка в контексте архитектуры его времени, в жизни писателя, который провёл здесь пять последних лет жизни, а также в творчестве создателя этого здания наш корреспондент О. Гертман yettergjart aka gertman говорит с членом-корреспондентом Российской академии архитектуры и строительных наук, доктором искусствоведения, заместителем председателя Общества изучения русской усадьбы Марией Владимировной Нащокиной.

«Знание – Сила»: Фёдора Шехтеля называют в числе создателей нового языка архитектуры его времени, а его работу – одной из вершин первого этапа современной архитектуры, известного в России под названием «модерн». В чём именно состояла новизна этого языка, и чем именно в его новизне мы обязаны Шехтелю?

Мария Нащокина:
Надо признать, что Шехтель пришёл к модерну не первым среди московских архитекторов. Его обращение к этому стилю, по-видимому, было стимулировано его визитом на Всемирную выставку 1900 года в Париже. На этой выставке можно было увидеть разные варианты нового стиля, представленные лучшими, ведущими европейскими архитекторами, и именно тогда, по-видимому, Шехтель понял, что это явление имеет всеевропейское значение. До тех пор, хотя постройки в стиле модерн появляются у нас уже с 1898 года, например, у Льва Кекушева, - Шехтель оставался в рамках стилизаторского языка эклектики.

Таков, например, выстроенный им великолепный особняк на Спиридоновке, который выполнен в формах английской викторианской архитектуры, - там нет модерна. К модерну он обращается именно с 1900 года, причём, как мне кажется, это произошло в рамках одной постройки. Есть такое замечательное здание – типография Левенсона в Трёхпрудном переулке, которое существует и сейчас. Это произведение ещё как будто вполне в рамках эклектики - но двери и внутренняя лестница сделаны уже в совершенно другом стиле. То есть, у меня было всегда предположение, что вернувшись с этой выставки, когда типография уже строилась, Шехтель просто дополнил её деталями в стиле модерн.

Таким образом, в его творчестве произошёл поворот к поискам новой стилистики.

Конечно, Шехтель был Collapse )
szemüveg

Разведчик загадочного

Ольга Балла

Разведчик загадочного

История одного несостоявшегося разговора

Знание – Сила. - № 4. - 2018

ivanov.jpg

Интервью мы с ним так и не сделали. Хотя хотелось, замышлялось и воображалось очень давно – с тех самых пор, как мне вообще повезло начать заниматься журналистикой. Хотя даже виделись – и целых два раза. Первый раз - ещё задолго до всякой журналистики, вообще до всего, когда я, вечно торопившийся и хронически опаздывавший юный курьер Института русского языка Академии наук тогда ещё СССР, внеслась с каким-то очередным пакетом, запыхавшись, в здание Института славяноведения и балканистики той же Академии и чуть ли не головой влетела – едва не сбив его с ног - в большого, величественного седого человека с высоким лбом. «Простите, где здесь кабинет такой-то?» - нагло выпалила я, прекрасно понимая, что передо мною Вячеслав Всеволодович Иванов, - но не рассыпаться же теперь в почтении и восхищении, не рассказывать же ему сию минуту о том, как книжка его избранных статей воспламенила моё, как я выражалась уже тогда, «гуманитарное воображение». Ну не та ситуация. Вообще-то было даже странно, что он существует на самом деле – а не создан тем самым «гуманитарным воображением», что можно его запросто вот так чуть не сбить на дурацком молодом бегу. Собеседник мой вежливо и, как почудилось мне в жарком смущении, не без иронии указал мне искомый кабинет, я унеслась в указанном направлении, на том мы и расстались. Второй раз был куда осмысленнее и давал куда больше шансов для плодотворного разговора. Несколько жизней, несколько перемен участей спустя, в 2009-м, что ли, году или в 2010-м, в РГГУ был поэтический вечер ещё одного человека из архетипических, из тех, что оказали на моё гуманитарное воображение решающее воздействие – лингвиста и переводчика Александра Милитарёва. (И о, счастье, – с Милитарёвым мне тогда всё-таки удалось устроить разговор, но то совсем другая история.) На этот вечер заглянул и небожитель Иванов – такой же (на мой, по крайней мере, смущённый взгляд) большой и величественный, как тогда, в глубине незапамятных восьмидесятых. Ну теперь-то уж, защищаемая статусом сотрудника журнала «Знание – Сила», я была заметно решительнее и дерзнула предложить: «Вячеслав Всеволодович, могу ли я вас попросить об интервью для нашего журнала?» «Ох, - ответствовал он без всякого энтузиазма, - мне сейчас совершенно, совершенно некогда!» На том, опять же, и расстались.

А в октябре минувшего года стало поздно совсем. Всё-таки надо было настаивать.

Понятно, что Collapse )
csak néz

Лекторий ЗС+Гефтер: Связь забвения с воспоминанием - ВИДЕО

Презентация книг: Наталья Смирнова. «Связь забвения с воспоминанием». Вúдение поэзии в трудах М.О. Гершензона. М.: Центр гуманитарных инициатив, 2018. – 208 с. (Серия «Humanitas»); Михаил Гершензон. Демоны глухонемые. Статьи, эссе, заметки разных лет / Отв. ред.-составитель Н.Н. Смирнова. – М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2017. – 336 с. (Серия «Российские Пропилеи») в совместном лектории журнала "Знание-Сила" и интернет-портала "Гефтер" 16.03.18. - весь плейлист:

https://www.youtube.com/playlist?list=PLwjNXWbSGzaAQP9KHiK3Zs3_bM6jG0JEC
дудит в дуду

Лекторий ЗС+Гефтер: Презентация книги о Михаиле Гершензоне и сборника его работ

16 марта, в пятницу, в 19:00

в рамках совместного лектория журнала «Знание – Сила» и интернет-портала «Гефтер»

в редакции Gefter.ru

по адресу: Малый Гнездниковский переулок, д. 9/8 стр 3А (бывший подвал «Русского Журнала»; метро "Пушкинская", "Чеховская", "Тверская")

(https://yandex.ru/maps/213/moscow/?utm_source=geoblock_maps_moscow&mode=search&text=Малый%20Гнездниковский%20переулок%2C%20д.%209%2F8%20стр%203А&sll=37.620393%2C55.753960&sspn=1.579285%2C0.497983&ll=37.605274%2C55.762804&z=18)

состоится очередное заседание гуманитарной ветви нашего, совместного с интернет-порталом "Гефтер", лектория -

презентация книг:

Наталья Смирнова. «Связь забвения с воспоминанием». Вúдение поэзии в трудах М.О. Гершензона. М.: Центр гуманитарных инициатив, 2018. – 208 с. (Серия «Humanitas»;

Михаил Гершензон. Демоны глухонемые. Статьи, эссе, заметки разных лет / Отв. ред.-составитель Н.Н. Смирнова. – М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2017. – 336 с. (Серия «Российские Пропилеи»).

Автор первой книги и составитель второй – кандидат филологических наук Наталья Смирнова, старший научный сотрудник Отдела теории литературы ИМЛИ РАН.

Связь забвения с воспоминанием.jpgДемоны глухонемые.jpg

Творить – значит забыть, что мир уже существует; не откликаться эхом на сказанное, а говорить впервые здесь и сейчас. «Искусство есть способ пережить деланье вещи» и искусство как бесконечность отражений – два заметных полюса творческого самосознания XX века. За ними зрение современности уже перестает различать искренность желания впервые сказать сказанное, вопреки леденящему ужасу окаменелостей культуры, абстракций и бесконечного нарастания ценностей, переписать историю в духе шопенгауэровской переклички великанов-гениев. Возможно такой волюнтаризм (еще одна из культурных абстракций) был последней искренней попыткой высказать конвенционально невозможное, забыть само забвение, попыткой вести беседу «демонов глухонемых» в условиях надвигающегося обезличивания и утраты реальности, грозящих разрешиться в абсолютную «невещественность».

Творчество М.О. Гершензона знаменательно не только тем, что стало достоянием гуманитарного знания (целая библиотека трудов по истории и теории культуры и общественной мысли), но и тем, что до сих пор так и осталось невидимым по разным причинам, в том числе и ввиду перемены дальности зрения в отечественной культуре начиная с 1922 года.

Гершензон.jpg
дудит в дуду

Лекторий "ЗС" - науки о культуре: КУЛЬТУРНЫЙ ЛАНДШАФТ РОССИИ 100 ЛЕТ СПУСТЯ

16 февраля 2018 года, в пятницу, в 19:00

в рамках совместного лектория журнала «Знание – Сила» и интернет-портала «Гефтер»

в редакции Gefter.ru

по адресу: Малый Гнездниковский переулок, д. 9/8 стр 3А (бывший подвал «Русского Журнала»; метро "Пушкинская", "Чеховская", "Тверская")

состоится очередное заседание гуманитарной ветви нашего лектория

будет прочитана лекция кандидата географических наук Владимира Каганского

КУЛЬТУРНЫЙ ЛАНДШАФТ РОССИИ 100 ЛЕТ СПУСТЯ

https://www.facebook.com/events/144432352901567/

культурный ландшафт2.jpg

Лекция с позиции наблюдателя ландшафта. Культурный ландшафт – обитаемое пространство на поверхности земли, которое зависит от природной основы. Оно трансформировано в соответствии с этой природной основой, но не подчинено ей целиком и устроено достаточно закономерно. В ландшафте, в обществе и культуре многое наблюдаемо посредством чтения ландшафта.

Будут показаны значительные и неоднозначные трансформации культурного ландшафта России за минувшее столетие.

Будут также представлены общиы закономерносты и массовые процессы с концептуальными интерпретациями, связанными с большими концепциями типа модернизации или колониального дискурса.

В центре внимания – соотношение природных и культурных компонентов ландшафта, общие закономерности и проблема связи «власть – пространство».

(1) Что радикально изменилось в ландшафте?
(2) Что сохранилось?
(3) «Откат»: огромные процессы архаизации.

ВХОД СВОБОДНЫЙ!

Владимир Леопольдович Каганский:

Каганский1.jpg

Исследователь-теоретик, путешественник, междисциплинарий (теоретическая география и теория классификации, морфология культурного ландшафта, географическая лимология, ландшафт, экология и культура Северной Евразии). Родился в 1954 в Покровском-Стрешневе, позже Москва. В 9 лет увлекся географией. Окончил Школу юных географов географического факультета МГУ в 1971, МГУ по кафедре экономической географии СССР (1976). Кандидат географич. наук. C 2008 -сотрудник Отдела физической географии и проблем природопользования Института географии РАН.

КАК ПРОЙТИ В ПОДВАЛ "Гефтера": https://yandex.ru/maps/213/moscow/?clid=1985545-217&win=207&mode=search&text=Малый%20Гнездниковский%20переулок%2C%20д.%209%2F8%20стр%203А&sll=37.620393%2C55.753960&sspn=1.579285%2C0.497983&ll=37.607104%2C55.763430&z=18
fenyőfa2

Лекторий "ЗС" - науки о культуре: Поэтический вечер Александра Милитарёва

SAM_2569.JPG

15 февраля 2018 года

в 19:00

по адресу: Библиотека № 2 им. Ю.В. Трифонова - ул. Лесная, д. 63, стр. 1

презентация первого полного поэтического сборника доктора филологических наук Александра Милитарёва «Охота за древом: Стихи и переводы» ([б.м.], [б.и.], 2017)

(Совместное заседание лектория журнала «Знание – Сила» и «Клуба любителей теории и истории литературы» (куратор – Людмила Вязмитинова, поэт, литературный критик))

https://www.facebook.com/events/1806102943023493/

В сборник вошли стихи и переводы разных лет; часть их (в т.ч. перевод "Ворона" Эдгара По) выходила в сборниках «Стихи и переводы» (М.: Наталис, 2001) и «Homo tardus (Поздний человек)» (М: Критерион, 2009) и в нескольких литературных журналах. Большая часть переводов из Эмили Дикинсогн и других англоязычных поэтов публикуется впервые.

Милитарёв1.jpg

Александр Юрьевич Милитарёв (р. 1943) - лингвист-компаративист, представитель Московской школы дальнего языкового родства, ученик и соавтор И.М. Дьяконова и С.А. Старостина, один из авторов этимологического словаря семитских языков, автор нескольких книг, ряда популярных и полутора сотен научных статей по языкам и культурам Ближнего Востока. Северной Африки и Канарских островов, по применению лингвистических методов в реконструкции этнокультурной истории, разработке единого генеалогического древа языков мира. библеистике, еврейскому феномену в истории. Доктор филологических наук, профессор-консультант кафедры истории и филологии Древнего Востока Института Восточных культур и античности РГГУ, многолетний участник российско-американского проекта "Эволюция человеческих языков" в Институте Санта Фе (Нью Мексико). Читал лекции во многих университетах европы, США и Израиля. Переводчик поэзии с английского, в частности, сонетов Шекспира, опубликованных в "Литературных памятниках" (Уильям Шекспир. Сонеты. - М.: Наука, 2016), и испанского.

Ведущая: Людмила Вязмитинова.

Ждём всех 15 февраля 2018 года в 19:00 по адресу: Библиотека № 2 им. Ю.В. Трифонова - ул. Лесная, д. 63, стр. 1, метро "Менделеевская", минут 7 пешком: от выхода из метро по ул. Новослободской до пересечения с Лесной ул., по правой стороне длинный дом:

https://yandex.ru/maps/213/moscow/?utm_source=geoblock_maps_moscow&ll=37.594845%2C55.783119&z=16&mode=search&ol=geo&ouri=ymapsbm1%3A%2F%2Fgeo%3Fll%3D37.595%252C55.783%26spn%3D0.001%252C0.001%26text%3D%25D0%25A0%25D0%25BE%25D1%2581%25D1%2581%25D0%25B8%25D1%258F%252C%2520%25D0%259C%25D0%25BE%25D1%2581%25D0%25BA%25D0%25B2%25D0%25B0%252C%2520%25D0%259B%25D0%25B5%25D1%2581%25D0%25BD%25D0%25B0%25D1%258F%2520%25D1%2583%25D0%25BB%25D0%25B8%25D1%2586%25D0%25B0%252C%252063%25D1%25811%2520
дождь_Ротко

«В Серебряном веке в культуру возвращается тайна»: Интервью с Александром Марковым

Знание - Сила. - № 2. - 2018. = http://znanie-sila.su/?issue=articles%2Fissue_5269.html&r=1

Марков.jpg

Заканчивая предпринятый на страницах этого номера разговор о разных культурных явлениях русского Серебряного века, мы чувствуем необходимость цельного, обобщающего взгляда на эту эпоху — огромную, несмотря на то, что этот «век» длился всего четверть столетия (в некоторых отношениях он продолжался и позже — и даже теперь у него остаются все еще не вполне востребованные нашей культурой смысловые ресурсы). Об этом, а также об истоках этой эпохи, о ее внутренних стимулах, о связи различных сторон ее жизни, искусства и мысли друг с другом наш корреспондент О. Гертман yettergjart aka gertman говорит с философом и историком культуры, профессором факультета истории искусства Российского государственного гуманитарного университета, доктором филологических наук Александром Марковым.

— Александр Викторович, с каких пор и почему эпоху русского модерна именуют «Серебряным веком»? Что, собственно, — и в какой мере одно и то же — имеют в виду, когда так говорят об этом времени?

— Источник названия «Серебряный век» очевиден: это — Collapse )